– Спустя примерно полчаса после их ухода к дверям дома Джанголини приблизилась гондола, из неё вышел человек в бумажной маске, закутанный в чёрный плащ, с неизменной треугольной шляпой на голове, и поднялся по лестнице в мастерскую художника. Она была пуста. С мольберта улыбался портрет – мило и слегка глуповато. Но художника нигде не было видно, и кресло для модели пустовало. Сохраняя невозмутимый вид, человек в маске с длинным носом оглядел комнату. Его рассеянный взгляд задержался, наконец, на открытой шкатулке, беспечно оставленной любовниками на столе. Глубоко посаженные, окружённые тенями глаза под гротескной маской долго и пристально всматривались в брошенный предмет. Длинноносый Пульчинелла, казалось, погрузился в размышление.

Вскоре на лестнице послышались шаги, раздался смех. Человек в маске повернулся к окну, чтобы выглянуть на улицу. За его спиной с шумом распахнулась дверь: возбуждённые, беззаботно весёлые, в комнату со смехом влетели любовники.

– А, caro amico!

Закутанная в плащ фигура у окна не шелохнулась. Джанголини оживлённо продолжал рассказывать: с подписями не возникло ни малейшего затруднения, расспросов не последовало, паспорта лежали у них в кармане. Можно было отправляться немедленно.

Леди Хертмор принялась вдруг безудержно хохотать: она никак не могла остановиться.

– Что случилось? – смеясь вместе с ней, спросил Джанголини.

– Я представила, – еле выговорила она в промежутке между приступами хохота, – я представила себе, как старик Панталоне сидит в «Мизерикордии», мрачный, будто сыч, и слушает, – она едва не задохнулась, голос у неё задрожал и сделался пронзительным до визга, как будто она говорила сквозь слёзы, – слушает допотопные нудные кантаты этого нудного старика Галуппи. Человек у окна обернулся.

– К сожалению, мадам, – произнёс он, – учёный маэстро сегодня нездоров. Концерт не состоялся, и посему я взял на себя смелость возвратиться ранее, чем обычно. – Он снял маску. Их взорам предстало узкое, серое, бесстрастное лицо лорда Хертмора.